Развал Империи. Взбунтовавшаяся армия.


Часть 3. Первые итоги: неподчинение, беспорядки, аресты. Март 1917-го.

В предыдущей части мы оставили армию 12-го марта 1917-го года в состоянии неопределённости. С момента Февральского переворота минуло всего три недели, за которые армия перенесла сильнейшие потрясения: отречение Николая 2-го, бесспорно явившееся шоком для по большей части крестьянской России, полная неясность будущего – за что воевать, как относиться к офицерам? Что это за «новые порядки», которые, свергнув царизм, никто из деятелей Временного комитета Государственной Думы не удосужился внятно объяснить солдатским массам?

За последующие две недели ситуация начала проясняться. И проясняться самими солдатами. Как всегда, либеральная буржуазия и её подельники слишком мало думала о реальном значении творимых ими дел. Не сумев грамотно наладить пропаганду, Временное правительство само отдало трактовку происходящих событий на откуп солдатским массам, которые, — ну кто бы мог подумать, — начали воспринимать практически все инициативы власти на свой манер, а вовсе не так, как от них того ожидали.

Для иллюстрации бардака, что воцарился в армии по истечении месяца с переворота, приведу «Письмо командующего 5-й армией главнокомандующему армиями Северного фронта генералу Рузскому от 29 марта 1917 года».

Для начала, активно декларировавшийся Временным правительством и его делегатами, активно разъезжавшими по воинским частям с речами о светлом будущем, отказ от «старых порядков» был моментально истолкован как право неподчинения офицерам. И более того – как возможность устраивать над ними самосуд:

В. секретно, в собственные руки. Милостивый государь Николай Владимирович! Общее настроение в армии с каждым днем делается напряженнее. Некоторое успокоение, которое замечалось в первые дни, после созыва общего собрания депутатов от всех частей, управлений и учреждений армии, в последние дни сменилось проявлением крайне опасного свойства. Аресты офицеров и начальников не прекращаются.

Дело не ограничилось арестами офицеров. Солдаты, в условиях вакуума власти, начали сами решать и более глобальные вопросы – в частности, они, наконец-то, получили возможность выбора: воевать, либо нет.

К прежним обвинениям о приверженности к старому режиму или несправедливом отношении к солдатам за последние дни стали высказываться обвинения начальников о несоблюдении очереди при постановке на позицию, о посылке людей на гибель для захвата пленного. Были случаи отказа идти на позицию на том основании, что и в прошлом году полк стоял пасхальную ночь на позиции, и поэтому постановка его в окопы перед пасхой несправедлива и проч. Как иллюстрацию тех требований, которые предъявляются войсками и с каким невероятным трудом приходится их успокаивать, представляю при сем рапорт начальника 182-й пех. дивизии, генерала Попова, из коего видно, что солдаты начинают вмешиваться даже в вопросы о распределении войск между боевою частью и резервом и весьма туго поддаются на объяснения и увещевания их начальников.

Без жёсткой дисциплины, без осознания наличия твёрдой власти в тылу, армия решила в окопы не идти. Приказы идти в разведку воспринимаются как «посылка людей на гибель», что уж говорить о приказах на наступление. Даже сама постановка частей на позицию на спокойном участке фронта становится крайне опасной процедурой. Следует заметить, что некоторое время спустя отдельные полки начнут поднимать бунты, отказываясь становиться на позиции и сменять находящиеся на передовой уже длительное время части. И простая операция по смене войск потребует привлечения кавалерии и артиллерии (как наименее разложившихся родов войск) и «крепких» полков, чтобы силой оружия обеспечить выполнение приказов. Отныне для каждого командующего дивизией, корпусом вопрос смены частей стал вопросом политическим, дискуссионным, с привлечением комитетов всех уровней, от полковых до фронтовых включительно, с длительными уговорами и непрерывным торгом с войсками. Я полагаю, не стоит напоминать о том, что в таких невыносимых условиях речи о наступательной войне идти в принципе не может. Даже вопрос эффективной обороны оказался совершенно неясным.

А что же Государственная Дума и Временное правительство? Они, безусловно, интересовались реакцией армии на творимые в «верхах» перемены. По фронтам непрерывно колесили депутаты и представители Временного комитета, митинговали, получали овации, заверения о готовности «вести войну до победного конца», о готовности «умереть за Родину» и за «дело Союзников». Удовлетворив своё тщеславие, депутаты уезжали полностью успокоенными, даже не заподозрив, что все эти обещания и овации так и останутся на словах. Характерный пример мы видим в письме генерала Драгомирова:

Три дня подряд ко мне приходили полки, стоявшие в резерве, с изъявлением своей готовности вести войну до конца, выражали готовность по первому моему требованию идти куда угодно и сложить головы за родину, а наряду с этим крайне неохотно отзываются на каждый приказ идти в окопы, а на какое-либо боевое предприятие, даже на самый простой поиск, охотников не находится, и нет никакой возможности заставить кого-либо выйти из окопов. Боевое настроение упало. Не только у солдат нет никакого желания наступать, но даже простое упорство в обороне и то понизилось до степени, угрожающей исходу войны.

 

И это, повторюсь, только начало. Сейчас полки на словах выказывают готовность воевать, но, в то же время, тихо саботируют всю реальную боевую работу. Не считая арестов офицеров и командиров, пока что армия находится в стадии пассивного сопротивления. Уже через месяц при необходимости смены частей на позиции в армии начнутся бунты, сопровождаемые расформированием целых дивизий по причине поддержки одного бунтующего полка всеми остальными, до того считавшихся «крепкими», и присоединение к бунтующим полков, направленных на усмирение и разоружение оных.

Помимо всё чётче осознаваемой бессмысленности первой мировой войны, никак не способствовал подъёму боевого духа пресловутый Петроградский гарнизон, который за поддержку переворота был освобождён от отправки на фронт:

Все помыслы солдат обращены на тыл. Каждый только думает о том, скоро ли ему очередь идти в резерв, и все мечты сводятся к тому, чтобы быть в Двинске. За последние дин настойчиво живут мыслью, что они достаточно воевали, и пора их отвести в далекие тыловые города, а на их место поставить войска Петроградского и других больших гарнизонов.

О том же можно прочесть и в приложении к письму – докладе командира 182-й пехотной дивизии:

Уполномоченные от солдат сделали следующие заявления, поддержанные шумными и громкими восклицаниями всего полка…

…заявляют, что те части в Петрограде и других городах России, которые ходят в манифестациях, кричат и вывешивают флаги «война до полной победы», должны быть поставлены в окопы и испытать на себе, как достигается победа, а нам, послужившим в окопах и на войне почти три года, встать вместо тех.

Четыре часа моего разговора, разъяснений и убеждений не привели к желательному результату.

Действительно, как заставить проливать свою кровь солдат, которые уже несколько лет сидят в сырых обваливающихся окопах, страдают от цинги, которым непрерывно урезают паёк, в то время как за их спинами, в полной безопасности, безвылазно сидят 300 тысяч одного только Петроградского гарнизона? В который, ко всему прочему, стекаются и дезертиры, образовавшие даже специальный «комитет» и пишущие письма непосредственно Временному правительству?

Но и это далеко не все беды, в которые были погружены войска.

Несмотря ни на что, Временное правительство хорошо осознавало, что совершило государственный переворот. И, несмотря на помощь в этом деле армии (и непосредственно великого князя Николая Николаевича, вместе с высшим генералитетом), воспринимало армию как угрозу для себя. Однажды поддержав переворот, Армия могла это дело и повторить, туманно намекая в своих телеграммах о том, что «армия имеет своё мнение» и «настоящая её сила здесь, на театре войны, а не в тылах», «мнение армии обязательно для России» за подписью Алексеева, Брусилова, Щербачёва и прочих.

Соответственно, для ликвидации потенциальной угрозы со стороны армии Временному правительству было необходимо вырвать солдат из-под контроля генералов. В своей наивности депутаты-временщики полагали, что, отменив в армии дисциплину и введя выборные комитеты, они выведут солдат из подчинения во всех вопросах, кроме непосредственного руководства боевыми действиями, а на политические настроения в войсках смогут влиять сами, путём агитации. О том, что всё вышло совершенно иначе, чем ожидалось, говорить не стоит – дела говорят сами за себя, куда лучше слов. Но тогда, в конце марта, воздействие на войска нарастало. Генерал Драгомиров пишет:

В массе войсковой все определеннее проводится неизвестными агитаторами требование о выборных начальниках, и уже появились прокламации об избиении офицеров.

Можно было бы заподозрить в «неизвестных агитаторах» большевиков, однако их позиция, в отличие от позиций остальных партий, отличалась категоричностью, и сразу требовала скорейшего окончания войны. В многочисленных докладах о происходящем в войсках «большевистскую пропаганду» намеренно выделяют в отдельную категорию. И, опять же, не стоит забывать, что на конец марта 1917-го года большевики ещё предельно слабы на фоне тех же эсеров и проправительственных партий.

Сам же характер агитации скорее наводит на мысль о давлении «снизу» на солдатскую массу по выводу её из подчинения командирам, в то же время, как на них давят «сверху», фактически лишая реальной власти:

Бывшие случаи ареста солдатами генералов и офицеров, которые все кончались тем, что неугодные начальники были убраны, а солдаты никаких наказаний не понесли, в сущности, почти привели нас к тому положению, когда солдаты могут устранить кого угодно одною угрозою насилия над личностью начальника. Начальники же фактически лишены какой-либо возможности найти какую-либо опору в законе, и, по-видимому, не скоро еще наступит время, когда военные суды вновь займут то положение, которое ими совершенно утрачено.

Командиры вынуждены идти на поводу у солдатской массы, они не в силах и не вправе применять репрессии, они могут только соглашаться и торговаться. Вот в какое положение необдуманно была поставлена русская Армия в угоду политическим интересам. Опять же, не стоит напоминать о том, что ведение успешных боевых действий в такой обстановке полностью исключено.

Всё происходящее, конечно, мы все предвидели. Нельзя перед лицом противника вносить в армию такой разлад, какой внесли все распоряжения Совета Рабочих и Солдатских Депутатов и то особое положение, в какое был поставлен Петроградский гарнизон. Кроме того, политика, широко охватившая все слои армии, невольно отвлекла все внимание от Фронта к тому, что происходит в Петрограде, и заставила всю войсковую массу желать одного — прекращения войны и возвращения домой.

За словами «Совет Рабочих и Солдатских Депутатов» опять же не стоит видеть большевиков. Изначально создававшийся меньшевиками, в марте 1917-го года Совет преимущественно состоял из эсеров и меньшевиков. Большевики в нём были в явном меньшинстве, и реальной власти не имели. Более того, на тот момент Советы были крайне негативно настроены к большевикам, и полностью поддерживали политику Временного правительства в части ведения войны. В частности, издавали обращения ко всем о «Войне до победного конца» и тому подобных вещах. Большевики же лишь к августу 1917-го года смогут набрать треть голосов на выборах в Совет.

Непосредственно же в армии на заседаниях фронтовых и армейских комитетов большевики, если и присутствуют, то в явном меньшинстве, и наиболее категоричные их инициативы мгновенно гасятся остальными членами комитетов. В многочисленных поездках по действующим войскам делегаты Думы отмечали выступления лишь отдельных «носителей большевистской идеологии», которые не находили поддержки у комитетов, а зачастую комитеты были негативно к оным настроены. И снова как негативный фактор приводится «особое положение» Петроградского гарнизона.

Помимо всего, каждый полк, даже каждый батальон захотел участвовать в политической жизни, направить своих представителей в Петроград. Начали проводиться собрания в частях на всех уровнях, с соответствующими списками требований, прокламациями и прочими, сугубо полезными для дела войны вещами.

Оканчивается письмо уже упоминавшимися проблемами с заступлением частей на позицию. Беспорядки в армии по сути парализовали всякое перемещение частей, о чём и говорит генерал:

Настроение падает неудержимо до такой степени, что простая смена одной части другою на позиции составляет уже рискованную операцию, ибо никто не уверен, что заступающая часть в последнюю минуту не откажется становиться на позицию, как то было 28 марта с Ряжским полком (который после уговоров на позицию стал).

Учитывая изложенное выше настроение, у меня является весьма серьезное опасение, не вызовет ли предполагаемая перегруппировка самые серьезные волнения в войсках, которым из резервов необходимо будет становиться на позицию. Хотя все начальники примут все меры, чтобы внушить солдатам смысл и значение такой перегруппировки, но боюсь, что для массы, с ее теперешней впечатлительностью и подозрительностью, никакие доводы не пересилят того господствующего настроения протеста и нежелания делать больше, чем делали до сих пор, которое составляет основу нынешнего настроения.

В заключение доношу, что отказ от предполагаемой перегруппировки является безусловно необходимым и с точки зрения нравственного состояния начальников, которое событиями последнего времени было подвергнуто тягчайшим испытаниям, и вряд ли у них хватит сил справиться с новыми вспышками неповиновения, которыми грозит эта перегруппировка.

А. Драгомиров

29/Ш1917 г., №2606.

(В.-уч. Арх.; дело № 1237; л. 38-39.)

О происходящем в армии с апреля по июнь — в следующих частях.